суббота, 9 октября 2010 г.

Анна Николанко "Смертельная диета" ЧАСТЬ I

 По-моему, это наиболее полный черновик книги, выложенный в сети.



В процессе написания. Черновик!
Книга. Николаенко Анна (дата рождения: 11 мая 1986 год).
Начата: июнь 2005, Закончена:
Я и Анорексия. Любить или ненавидеть?
Предисловие.
Книга основана на реальных событиях. Имена не изменены. Настоящая. Голая. Правда. Очень большой шаг. Можно растерять всех, о ком только упомянула. Но тут я. И моя анорексия.
Я перечитала огромное количество литературы, я жила и живу этим. Я все еще дышу ей. И она меня вдохновляет. Но, так и не увидев правдивой, нагой истины в книгах, не зацепив чего-то реального и стоящего, я просто села и выплеснула свои мысли пальцами отбивая все, что только прокралось вместе с ней в меня и голод. Тут нет медицинской белиберды. Тут нет стимула или вдохновения. Тут просто правда. Так, как бывает. Так как начинается. И чем все может закончится. Если этому вообще есть конец.

Россия.
Я сижу на толчке, скрючившись от боли в животе до озеленения в глазах. Но это лучше, чем лежать мертвой и облеванной шоколадно-рвотной массой в постели своей матери. Я всю ночь плохо спала. Сейчас такое часто. Сил нет совсем. Даже для того, чтобы просто смотреть сны. Сначала тупо лежишь, уставившись в какую-нибудь точку на потолке, слушаешь звон в ушах – кстати, он только вчера и появился - и ощущаешь, как кончики твоих пальцев становятся то ватно-резиновыми и почти прозрачными, то сухими и жесткими, как будто только что обожженные спичкой. Мое тело перестало быть мной. Я творю такие вещи, о которых раньше и не думала. Будто душа отделилась от своего мира, в коем прибывала около девятнадцати лет. Может, он стал слишком хорош? Да, именно. Когда я весила 55 килограммов, и у меня были месячные, вокруг не существовало той темноты, которая есть теперь, если я вдруг резко отрываю голову от подушки. Но, превратив свой кокон в шестой UK’ивкий размер и 47 кило, начав наслаждаться пожирающими взглядами со стороны, мне а) стало плевать на людей; б) захотелось чрезмерно любить себя (да, да, любить, и пусть подавятся все «подруги», которые пытаются кормить фразами типа «Как можно так издеваться над собой» или «Как можно так ненавидеть себя» - тьфу ты, да их просто гложет зависть, засевшая в жирных задницах) и в) я как бы вижу себя со стороны, чувствую свой позвоночник и предплечье, не скрытое масленой прослойкой, и точно знаю, что мозг и кости – это разные вещи.
Вернусь к тому, почему я в это утро оказалась в туалете со смертельной дозой слабительного в своем кишечнике и дикой болью чуть ниже пупка. Кое-как отодрав голову от подушки после трехчасового сна, прерываемого писком телефона от смсок парня, который мне нравится, но который не знает, что я – это я (наверное, поменял сотовый и не записал мой номер в телефонную книгу, что позволило ночью вести с ним конфетно-букетные беседы с явным намеком на нечто непристойное), и, выпив около полулитра воды, я намешала себе карамельный шоколадный напиток на крутом кипятке, схватила бутылку густого шоколадного сиропа из холодильника и поплелась к компьютеру читать ленту новостей из мира анорексиков. Хватило меня ненадолго. Наглотавшись сладкого сиропа и запив его не менее сладким напитком, вдруг поняла, что не рассчитала силы углеводов и сахаров, которые все же оказывают действие на кровь и пищеварительную систему. Мой eating disorder уже настолько перешел границыдопустимо-объективных размышлений, что я перестала приравнивать пищу к жизненному топливу, я вообще перестала пищу к чему бы то ни было приравнивать, и воспринимаю ее просто как людскую прихоть и повод поговорить: «О, дорогой, а как насчет того, чтобы сегодня на ужин приготовить салат из крабовых палочек и отбивную в томатно-апельсиновом соусе? А, может, нам заказать пиццу или еды из китайского ресторана?» Но, знаете, что меня бесит больше всего? Как-то был дождь, а мне безумно хотелось кофе. Бежать по лужам до ближайшего кафе возможным не оказалось из-за того, что мой сандаль расклеился от воды. Поэтому я заскочила в Макдак, переждать ливень. Честное слово, чуть не выплюнула собственные кишки, когда смотрела на этих толстенных дам, которые засовывали в свой огромный, раздутый обжорством рот десятый за последние три минуты бигмак, запивая все какаколой. Неужели нет чувства меры? Неужели их устраивают здоровенные жопы, которые тащатся вслед за их пятками? И потом такие дамочки пытаются говорить нам, что мы изводим свое тело, ходим полупрозрачные и страшные, как смерть, от голодухи? Уж простите, я лучше буду худой, как жердь, и шататься на ветру от недоедания, чем каждое утро засовывать свой жир в корсет или антицеллюлитные колготки с эффектом подтяжки.
Так вот, поняв, что сейчас весь шоколадный сироп окажется на клавиатуре, если, конечно, по дороге к ней, не растечется до такой степени, что залепит мне всю трахею сахарно-целлофановой пленкой, и сдохнуть придется раньше, чем добежать до туалета, я проглотила горсть слабительного, доплелась до маминой постели (она уехала к своему мужчине, как обычно) и грохнулась под теплое одеяло в полуобморочном состоянии. Сил кричать брату не было, поэтому пришлось написать смс. Он принес мне голубой тазик на случай, если все-таки блевать, как бы я ни сдерживала естественные позывы организма, придется, и ушел по моей просьбе варить рис. Почему-то очень захотелось риса. Наверное, сказалось то, что за последнюю неделю я ела только по плитке шоколада в день и запивала очень крепким эспрессо Романо порцией роял (чуть больше двойного). Отрубилась не сразу, но конкретно. Когда проснулась, рис уже подгорел. А слабительное подействовало волшебно. Я его обожаю. Правда. Это лучше, чем засовывать два пальца в рот, как делают булимики, и обнимать толчок. Я их, булимиков, понимаю и полностью поддерживаю психологически. Но физически – нет. Я не настолько мазохистична (такого слова нет, я знаю, но лучше сюда просто не подобрать), чтобы драть ногтями свою же глотку, ощущая безмерную тяжесть в мозгу оттого, что только что съела месячную порцию макарон, зажевав все любимыми крекерами с желейной прослойкой. Лучше я напьюсь каких-нибудь таблеток с ферментальными веществами или выпью двойную порцию слабительных каплей, а потом на радость себе поголодаю пару-тройку дней.
На часах одиннадцать утра. А со мной уже приключилось нечетно такое, что удается пережить не каждому в своей жизни. Настроение шикарное. Потому что выходной, потому что желудок пуст, и делать сегодня, как обычно, нечего. Разве только шататься по городу, забегая в кафе, пить Ристретто и читать книгу.

Англия.
Наверное, надо рассказать, как я докатилась до такой сказочной жизни. Что ж, у меня есть две истории, которые, как любят говорить мои друзья, можно рассказать своим внукам.
Первая очень скучная и такая сопливая. В конце обязательно надо заплакать и попросить у соседа платок, чтобы высморкаться. Это про мою настоящую болезнь. Досталась мне от мамы по наследству. Я знала, что выбирать, перекачивая гены, пока формировала себя саму. Хотя доподлинно не установлено, наследственное ли заболевание, которое, по идеи, должно было меня чему-то научить. И научило. Любить и ценить жизнь. А еще издеваться над своим организмом. Но, если быть откровенной, я не признаю, что издеваюсь над ним. Я даровала ему немного другую жизнь. В более тонком теле. С меньшим содержанием жира между костями и кожей. А то, что у меня пропали месячные, должно быть простопоследствия какой-нибудь межгалактической аварии. И такое бывает в нашей безумной жизни. При росте 171 не такой и маленький это вес. 47. Правда, я немного не поняла, почему доктор на медицинском осмотре для канадского посольства, округлила глаза и шепнула, что запишет в лист хотя бы 49. Как будто два килограмма что-то решают. И я до сих пор бешусь, когда слышу что-то про индекс массы тела. Какой-то зануда установил какие-то стандарты, и теперь все должны им придерживаться. По его словам, мне для полного счастья не хватает 18 кило. Так, а теперь простите меня, неумную такую, но я задам вопрос: в какое место мне надо запихать эти 18 кг, чтобы не быть жирной коровой, похожей на тех самых теток из Макдака? Ну, так вот, история моя в кратком содержании такова: у меня есть заболевание нервной системы. Это не значит, что я псих какой-то. Нет. Это значит, что у меня какая-то ерунда в каналах между нервами и мышцами. Иногда, например, я хочу поднять руку, а не могу. Потому что этот канал забит чем-то странным, и сигнал от мозга не проходит в мышцы, она не сокращается, и это мешает согнуть руку. Но это я в общих чертах описала. Рука у меня сгибается всегда. А вот язык – нет. Это форма заболевания. Простым русским языком – иногда мне сложно говорить. Вот и все. Я глотаю миллион таблеток ежедневно. Трижды лежала в реанимации на дыхательном аппарате. И примерно раз в полгода мне ставят волшебные капельницы с иммуноглобулином, который стоит, как крыло от самолета, но зато и помогает примерно так же, если использовать его по назначению. Я очень благодарна маме и папе, которые покупают мне эти лекарства. Родители у меня вообще замечательные. Иногда я думаю, что просто избалованна. А иногда – наоборот. Например, я умею содержать дом в идеальном порядке, и всегда помогаю маме на кухне. Учусь я отлично. В своей группе одна из лучших учениц. Если серьезно, то никогда об этом не задумывалась. Только сейчас и осознала. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что я ботан в толстенных очках, который постоянно сидит в сторонке, уткнувшись в книгу. Я совсем не такая. Меня, скорее, можно назвать девочкой сорвиголова. Однажды я поехала в Египет на каникулы. Одна. И навеселилась на три года вперед. Думаю, так и получается. Хотя это другая история. И не должна иметь какое-то значение. По крайне мере, сейчас.
Ну, а путешествие в мир анорексиков началось не так давно. Месяцев шесть назад. Вдруг почувствовав непреодолимую тягу к английскому языку и огромное желание поскорее покинуть свою родину, я попросила маму что-нибудь придумать, найти способ уехать отсюда. Желательно, навсегда. Сначала мы думали про Германию. Позвонили своей знакомой, которая иммигрировала к немцам на каких-то еврейских законах. Что-то не сложилось, не срослось, и нас выкинули к какой-то девице-консультанту школы иностранных языков, которая организует поездки за границу. Предложение было заманчивое – поехать в Великобританию, подтянуть язык, сдать экзамен и поступить в институт. Даже не думала, насколько это легко. Папа с удовольствием дал денег, одобрив стремление дочери к новой, самостоятельной жизни и иностранному. Он всегда почему-то первым делом, справляясь обо мне, интересовался, как у меня с английским. И вот его чадо само изъявило желание добиться совершенства на поприще его так горячо желаемом. Мы собрали чемоданы, и отправили меня в пригород Лондона на три с половиной месяца в школу английского, как иностранного, языка.

Хост-маму зовут Шерон. Цвет ее кожи очень похож на кофе с небольшим количеством пломбира. Я такой очень любила раньше. А хост-папа - Эмлин, светлый и чуть кучерявый. Я ввалилась в свою новую комнату, где, как мне показалось с первого взгляда, побывало стадо лошадей, которые увлекаются рыжей краской для волос, забывают стирать носки и очень любят раскидывать свои тетрадки в крошках хлеба, называемые в Англии тостами. Самой лошади, точнее этого стада, дома не было. Девочка-японочка показала мне дом и сообщила, что родители уехали в Лондон на какой-то спектакль. Она пригласила меня в бар, но, поняв, что я еле стою на ногах с дороги, предложила поспать.Выдавмне чистое полотенце и наволочку, ускакала к своим друзьям.
Ее звали Милике. А имя писалось как-то Melike, очень, очень сексуально. Первое, что она сказала: «Ой, какая ты худенькая». Я тогда, кажется, была 55 или 57 килограммов. Предложила мне свои джинсы, сообщив, что когда-то у нее была фигура, как у меня. А теперь, после месяца или двух, проведенных здесь, она растолстела на три размера. Впрочем, констатировала она, тут все девушки толстеют. На радиацию списывать бессмысленно. На нее вообще редко, что можно списать. Все дело в том, что еда в Англии волшебная. Очень вкусная. Но я сразу поняла, что под «вкусная» подразумевается «жирная» и «ужасная». Макдональдс и КФС на каждом шагу, а Fish and chips им, британцам, заменяет зубную пасту по утрам.

И поэтому все, что я решила делать – играть. Правила были просты. Отказаться от ужинов, и, вместо риса с курицей пожирать глазами тех, кто пожирает свою огроменную порцию необходимой энергии. Я смотрела на них и наслаждалась своей какой-то особенностью. Делать это, отворачивать нос от регулярной кормежки, оказалось довольно легко – я всегда мало ем по вечерам. Тело просто не хочет, выработало строгий иммунитет против обжираловок перед сном. Хотя не всегда перед сном. Иногда под луной мы носились по мокрой Англии, пили кофе в Milles с уютными диванчиками и низкой крышей, о которую все постоянно бились головой, или догонялись коктейлями Малибу в The Royal. По пятницам. Как ритуал. Выпедриться, гламурно заскочить в ночной клуб и, лавируя с бесплатной выпивкой «только для девушек», танцевать, соблазнять и выражать всю себя под музыку, заставляющую сердце биться быстрее. Парни, девушки, веселье и все, о чем можно мечтать, случалось в эти ночи. Сумасшествие и голод, ядовито сливаясь в моей крови, порой давали о себе знать. Иногда я ощущала нестерпимую боль в голове, которую глушила шоппингом или книгами. Процесс пошел быстро. Я чувствовала, что худею, проводя рукой по животу и наслаждалась комплиментами, что выгляжу, как модель. Игра того стоила. Кофе вливалось в мою жизнь, смывая желание есть обед. Времени на него все равно не было, поэтому я хлопала глазами в книгу или выбирала очередную погремушку в Playboy. Иногда подруги вытаскивали меня в ресторан, заставляя есть. Эта партия игры давалась мне тяжелее всего. Избежать, показать им, что я не особо нуждаюсь, что занята. Или обойти иным способом, увильнуть, выдумать новое. Или признать, что просто не голодна. Легким не было то, что ультиматумы посыпались внезапно. Я уверена, это жалость. Тянусь через обеденный стол, мысленно смахивая еду, меня нервирует то, что они не понимают меня на людях, и всем нутром желают быть похожими на меня – иметь силы отказаться от еды. Клетки мозга склеивали все, что касалось жизненного топлива, полного энергии – я отказалась от завтраков. Мне стало противно смотреть на тосты, хотя я все еще наслаждалась запахом. Настоящим глубоким запахом хлебных свеже-поджаренных крошек. Я могла нюхать и смотреть, как кто-то облизывает пальцы от липкого английского джема рядом, запивая жирным английским молоком. Этого хватало. Я знала, что чуть позже учитель, взглянув в мои уставшие глаза, лишенные сил и потенциала к жизни, угостит меня шоколадкой. Мальчики в кафе на перемене купят мне кофе, и жизнь опять обретет смысл. Все, что я ела в течении дня – шоколад. Английский, китайский, японский, неважно – я перепробовала миллион видов какао-радости и конфет, разбавляя все каппуччино, латте или горячим шоколадом. Я готовила невероятно вкусный растворимый кофе с невероятно вкусным количеством мороженого. Потрясающим оказалось ощущение, когда я видела, кого обнимают парни, которые мне нравятся. Английские тушки, килограммов под 200 или 300, пытались делать что-то сексуальное со своим телом или языком. А мне было достаточно надеть юбку и пройти мимо того, кого в данный момент хотелось больше всего, капризно отметая десятки по нелепым причинам. По пятницам The Royal становился как супермаркет - я могла подцепить любого, достаточно посмотреть, толкнуть бедром и – он твой. Наверное, от меня пахло шоколадом, наверное, это соблазняло. От тесноты мне захватывало дух, и яясно помню как сказала ему, не понимающему моего языка: «Тебе в кайф обнимать меня, почти идеальную. Я завидую тебе».
Взрослые беспокоились, подруга беспокоилась, ставя ультиматумы, которые просто выводили меня из себя. Мне не нужна помощь! Оставьте в покое! Почему просто нельзя дать мне дышать без вашей, пропитанной жиром, еды? Я ненавижу ваши фишы и чипсы, хватит винить меня за то, что я пытаюсь быть прекрасной. Хотя порой льстит. Ведь это зовется – зависть. Я выкидывала еду, которую мне готовили, или угощала кого-то, кто не пропускал регулярные обеды. Я идеальна. Я в ванной у подруги. Лучшей подруги. Несмотря на ее условия «Жри, а то не буду с тобой разговаривать», которые мне хотелось прижечь горячим утюгом на корню, я обожаю ее. Она – лучшая. С ней мы можем свернуть горы, с ней мы можем заставить парней дрожать от желания, изнывать, облизываться и оцепинять. Передо мной весы, впервые за несколько месяцев. Ради интереса я шагаю на них и опускаю взгляд. 47 кг. Потрясение и невероятная эйфория кайфа охватывает каждый нерв системы радости в моем организме. И тут начинается главная партия игры в идеалы. Мне надо показать шок, глубоко спрятав наслаждение от того, что выбила стрелка на весах. И я показывала. Порой плакала, обнимая кого-нибудь, уютно утроившись в кресле любимого бара под теплый и нежный кофе, шептала всякую ерунду про анорексию, о которой вычитала в интернете, и просила не помощи, а понимания. Но я была счастлива. Гламурность от приобретенной болезни вызывала только положительные эмоции, выжимая на окружающих свою прекрасную новую оболочку. Хотя тут небольшая ошибка. Болезнь не была приобретена. Я сама ее слепила. Для контроля окружающих. Для перфекционизма. Для идеала.

Любить или ненавидеть?
Быть анорексиком – значит принадлежать другому миру. Люди думают, что ты сумасшедший, какой-то зацикленный на еде. Но, хаха, все как раз наоборот. Они прутся по завтракам-обедам-ужинам, они о них постоянно заботятся, они живут ради своих желудков. Иногда хочется сказать таким в ответ на укор или просьбу поесть, если очередной доброжелатель пытается кормить тебя с ложки: «Работаешь на свой жир, дай мне отдохнуть ради своих костей». Если ты анорексик, ты как бы находишься в параллельном, не доступном остальным людям, измерении. Ты ясно ощущаешь все внутри себя, каждый капилляр, каждую вену и частицу себя - интуитивно можешь сказать, где сейчас та самая красная кровяная клетка, о которой думаешь. Ты чувствуешь себя. Насквозь. Каждое свое движение. Можешь ловить свои мысли. Физически. Ты другой. Как бы выше всех.
Я покупаю сок. Морковный с дробленой клубникой. Стою в огромном супермаркете, перед кассой. Очередь ползет медленно. Чего только люди не накладывают в свои здоровенные телеги - курица, отбивные, печенье, зеленый горошек, пиво, пончики, булочки с маком и корицей, жирная мойва, лазанья, макароны быстрого приготовления в томатном соусе, конфеты, кола, пепси, колбаса, сыр, ветчина, коробки молока и кефира, жирный йогурт и майонез. Я верчу две баночки фруктового напитка, опираясь на магазинную ленту для товаров, и пытаюсь отвернуться от кучи еды, которая громоздится на ней, чтобы меня не стошнило. Замечаю симпатичных парней лет 27, стильно одеты и вообще довольно милы. Один – идеально мой тип. Темные волосы, разбросанные хаотично, небрежно расстегнуты некоторые пуговицы темно-сине-зеленой рубашки, чуть потертые джинсы. Все это смотрится потрясающе элегантно и мужественно. Раньше такие парни были чем-то вроде табу. Я сама себя не любила. И не понимала, за что. Теперь поняла. Я была жирной и отвратительной коровой. И пусть я не вписывалась в стандарты умника, который изобрел индекс массы тела - мне твердили, что вес недостаточный - все равно ощущение сала между кожей и мясом я чувствовала, наверное, подсознательно. А теперь я делаю резкий разворот, провожая взглядом парней, которые идут к кассам, ислегка чувствую укол помутнения в животе. В глазах вдруг тускнеет, руки опускаются под тяжестью бутылочек с соком. Они друг стали невыносимо большими и, кажется, такими весомыми, что я на секунду удивляюсь, как держала их все это время. Вспышка. Отпускает. Прихожу в себя. И улыбаюсь. Я стала часто это делать. Просто потому что это приятно. И мне и окружающим. Тем более я стала так любить себя. Подходит моя очередь, девушка-кассир пропускает мои покупки через сканер, делает скидку, и я отхожу от кассы к косметическому бутику. Пытаюсь отвертеть крышку с бутылки, облокотив ее о колено, потом откидываю назад голову так, что мои длинные светлые волосы чуть разлетаются и прядями падают мне на глаза обратно. Иду. Эти самые парни проходят мимо, успевая жадно улыбнуться и спросив: «А неужели настоящая?» (это про мою тату). За секунду оказываются за моей спиной, я оборачиваюсь, ловлю их глаза своими, но продолжаю шагать вперед. Кивая, медленно шагаю к эскалатору, чтобы подняться на второй этаж и купить себе Американно. Они провожают меня взглядом, застыв на месте. Что-то кричат. Но мне все равно. Когда-то я и думать не могла о таких парнях, а сейчас мне на них плевать. Я выше их. И я иду покупать кофе.

Позор вегетарианства.
Вернувшись из Англии, потрясение поймало меня на том, что я вот уже несколько месяцев не ела пищи, которую люди зовут «нормальная». Увлекательные интернет-путешествия «диета-похудей-стань-прекрасной» закончились осознанием невежества людей относительно нашего чудесного мира. Я случайно уперлась взглядом в ссылку на сайт о вегетарианстве и утонула в его информационно-познавательной части. Развернув и разложив все по полочкам своего больного, одержимого мозга, я, почти расплакавшись, раскрыла для себя новый мир. Мир вегетарианства. А еще точнее, веганства. Мне стало тошно от того, насколько жестка я была, насколько жестоки люди, пожирая чужую плоть, чужие души. Почему никто раньше не показал мне того невежества, которое мы впитываем с молоком матери? Как можно так издеваться над тем, что дала эта природа? Зачем мы убиваем, а потом устраиваем пиршества, запихивая в свои кошмарные тела трупы? В тот день, я навсегда отрезала себя от мира мясоедов. Более того, я стала веганом, отказавшись от всех продуктов, для приготовления которых, ради нашего блаженства, надо причинить боль животным. Молоко, яйца, сыр, даже мед – все было вычеркнуто. Я верю – навсегда.

Я бы хотела гордо именоваться веганом. Но я – их позор. Я прикрываюсь этим. Во мне две прекрасные особенности – анорексия и веган. Почти не сочетаемое. Но я нашла клей.
Россия.
Третий день ничего не ем. Сижу, смотрю в нижний угол монитора, играет музыка. Вдруг прихожу в себя от ощущения, что началась следующая песня, и мой взгляд как бы определяет фокус из чего-то белого, что только что заполняло все пространство вокруг. Я стала замечать, что теперь многое пропускаю мимо ушей. Могу вдруг поймать себя, что реально прослушала полразговора и была где-то не тут.
Канада.
Не могу объяснить что именно всегда толкало меня оторваться от семьи, быть независимой, быть самой собой. Я не хочу вдаваться во всякие нудные подробности, описывать свою семью и отношения. Скучная партия. Скучная часть. Я ненавижу ее в книгах. Без этой половины, писанина могла бы быть намного интереснее. Людям часто не нужны скрупулезные объяснения ситуации - им нужны упакованные красиво буквы, легко читаемые и цепляемые за душу. Они всегда ищут что-то похожее на них самих, это интересно и захватывает дух. Она угадала меня, описала что-то, случившееся со мной,так, как художник размазал свои краски в нечто удивительно красивое на своем холсте цвета здоровой кожи. Поэтому пред-путешествие и сборы можно оставить за кадром. Я в Канаде. Лето, жара, новые места и голод. Порой тотальный, порой притворно и жадно стравленный ягодой или персиком. Запивать его - любимое дело. И, когда я осознаю, что попала в страну кофеманов - приятное ликующее существо заставляет каждую струнку моего органа, вырабатывающее радость, натянуться до предела и лопнуть, выплескивая кричащую улыбку.
Любить или ненавидеть?
У меня есть преимущество. Я худая. Зависть зовет это «полу прозрачностью» существования, анорексия - недостаточностью идеала. Зависть сочувствует и вычерпывает серьезность из пальца, именуя это проблемой. Анорексия блокирует все пробелы, через которые объективность восприятия тела может просочиться, ассоциируясь со стройностью или худобой - она все заменяет словом жир. У зависти один прием - волнение. Пусть и лживое. У анорексии их тысячи. Лживые? Верные, оправданные, кричащие, заставляющие контролировать и не поддаваться контролю, проверяя силу воли и тягу к мазохизму.
Опираясь на информационно-привеливые числа, вычерченные на весах, я позволяю себе думать, что худая, что нет необходимости втягивать живот или волноваться о стрелках на новых колготках с эффектом расщепления жиров пока ты их носишь. Я превращаюсь в кокетливую куклу-барби с более пропорциональными стандартами, пусть и в три раза меньше дозволенного. То, что сидело внутри меня довольно долго, тот идеальный сосуд, в который всегда была влита моя душа, сейчас мое тело. Я всегда хотела быть худой, стервозной и дерзкой. Добиться дерзости в облике очень просто, если ты впускаешь в свое сознание анорексию. И позволяешь ей контролировать тебя. Полностью.
Канада.
Сижу в школьном толчке и реву, как психопатка. А чего, спрашивается, реву? Не хочу тащиться на занятия... Хочу залезть под куст с косяком и курить, курить, курить... Пока не сдохну... А когда сдохну, озабоченные черти утащат меня в свой дерьмовый мир, где, конечно, дохрена травы, но нет спичек... И я буду жрать гаш, который воняет ромашкой, и блевать круглыми сутками. И это будет рай. Там не будет еды и ресторанов, там будет только трава и секс, которого я лишена с доисторических времен из-за анорексии, убившей всякое либидо (дерьмовое слово), заменившей мне весь сраный, ограниченый мирок... Вот я и просиживаю свои занятия в толчке, думая, как бы сблевануть, как бы покурить, как бы сдохнуть, чтобы скорее познакомится с чертями, которые накормят меня пахнувшей ромашками травой и оттрахают до слез из глаз. Хоть кому-нибудь я нужна, а? Кажется, опоздала на урок...
Любить или ненавидеть?
Наверное, к тому моменту, когда я допишу эту книгу, моего тела уже не будет… Оно исчезает.

А я говорю с ней. Она во мне. Идеальная. В ней есть что-то прекрасное. Обладать ей, точнее, позволить ей обладать тобой, значит завернуть свой мир в нечто, отличающее, выбивающее из ряда ординарного и привычного. В ней есть красота, в ней есть особенность. смысл - утрачивать контроль и потоком сознания позволять ей, держа тебя за руку, вести в свое сотворенное идеалом необузнанное начало чистоты. Порой пугающей. Но такой манящей. Это слово - это не просто слово. Оно выталкивает тебя на другой уровень, взбивая, как сахарную вату, под ногами землю. Ты хватаешь ее всем своим нутром и впитываешь ощущения того, что отныне не доступно пониманию окружающих. Она сделала меня той, о ком я мечтала. Она показала меня изнутри, высосав все, чтопрежде скрывало мое настоящее. Она оголила меня, слизав шершавым дерзким языком корочку неуверенности, за которой пряталась моя душа. Порой я думаю, все это лишь способ, способ доказать, способ привлечь, способ закричать и выразить себя. Но это не способ. Это результат. Ради которого приемы мазохично-дробленного поведения, голода, головокружения и ощущений собственных сосудов после крепкого экспрессо становятся целью желания обладать наслаждением. Наслаждением того, что ты отличаешься. Отличаешься даже неотличимым. Она тебя любит, она не оставляет тебя, и всегда готова помочь. Она согревает тебя болью в животе от голода, потерей мыслей и утратой способностей улавливать нить разговора. Это наркотик. И я крепко подсела. Я знаю, что если все меня покинут, она нежно возьмет за руку и медленно поведет в свой цветной, полный голодных красок, мир. Я знаю, без меня она не уйдет никогда. И я не хочу, чтобы она уходила.
Я была красивой. Они смотрели на меня. Они пожирали меня глазами. Они завидовали.
Ты хотела внимания? Ты хотела быть особенной? Ты добилась. Особеннее уже просто некуда. Но. Кто смеется теперь? Я вырастила тебя, ты меня обманула. Ты все еще пытаешься быть непохожей на них. Ты все еще пытаешься быть не такой, хватать их взгляды и впитывать в себя. Твоя пища? Ты глупа! Ты особенная, ты цепляешь их глаза на себе. Но это не восхищение. Это жалость. Жалость.
Страшное случается. Но людям всегда кажется, что страшное случается с кем угодно, но только… «не со мной». Наркотики? Подсаживается кто угодно, но только не я. Беременность? Залетает кто угодно, но только не я. Экзамены? Завалит кто угодно, но только не я… А потом… ты встаешь на весы… И не можешь поверить глазам. Они врут. Врут, когда ты смотришь в зеркало. Врут, когда ты опускаешь взгляд на живот. Они отравлены. Ей. Цифры не могут лгать. Лэйбл на новой кофточке не может врать. Хочется плакать. Но идеальные девочки не плачут. Они радуются, увидев эти цифры…
Ночь. Спать. Сил нет. Сон. Она его отняла. Отняла мой сон. Исчерпала его. Съела? Она есть все, что угодно, но только не то, что едят люди. Я провожу рукой по коже и ощущаю ее всеми сосудами. Ей не нужна еда – она ест меня. Высасывает соки, слизывая даже кровяные клетки, размазывая яд по мыслям. Я чувствую это сейчас, когда желудок скручивает от голода, когда мне трудно поднять голову, полную свинцового искаженного представления себя. Мне нравится это чувство. Мне нравится это чувство, потому что оно нравится ей. Она приучила меня к нему. Вошла в мою жизнь, показав, что такое быть другой. Внимание. Сначала голодные взгляды на пищу, потом – на меня. Она превратила меня – точнее, то, что от меня осталось – в прекрасную принцессу: холодную и высокомерную, слишком гордую, чтобы позволять даже трогать себя. Только кофе наполняло сосуды, разжижая шоколад. Только самодовольная улыбка кормила ее, пока она полностью не схватила ладонями всю меня, каждую клеточку и прожилку, вывернув мое нутро наизнанку. И теперь…Теперь из жалеющей окружающих даже за грамм лишнего веса, она завернула меня в нечто почти нечеловеческое, лишенного мяса, лишенного плоти на костях. Она слишком горда и не позволяет просить о помощи. Но я не прошу о помощи. Я кричу о ней! Всем своим телом. Точнее, тем, что от него осталось. Я сворачиваюсь в клубочек, ладошкой обнимаю свою лодыжку, сцепляя большим и указательным пальцем круг, который замыкает в сознании все, расщепляя мозг и прерывая мысли о худобе. Она возвращается и не позволяет думать об этом. Пожирая нервы изнутри, выпрыскивая соленую воду из глаз. Я - ее. Она - мой босс. И ей мало...
Сейчас я люблю, когда меня трогают. Это дает мне ощущение того, что я защищена, того, что обо мне заботятся. Я вижу себя - далеко. Мое тело - тонкое, нереальное нечто, отравленное ей, обвивает, как лианы, того, у кого я боюсь просить о помощи. Она мне запрещает.

Комментариев нет:

Отправить комментарий